ТОП 20 статей сайта

 • Сочинения по литературе
 • Филология - рефераты
 • Преподавание литературы
 • Преподавание русского языка

Вы просматриваете сокращённую версию работы.
Чтобы просмотреть материал полностью, нажмите:

 НАЙТИ НА САЙТЕ:


   Рекомендуем посетить






























































Сочинения по литературе и русскому языку

Статья: «Размышления у парадного подъезда»

Добавлено: 2022.05.02
Просмотров: 14

Криницын А.Б.

Наиболее четко и ясно формулирует Некрасов свое отношение к народу в «Размышленияху парадного подъезда». Это своеобразный творческий манифест Некрасова. Если мы попробуем проанализировать жанр это стихотворения, то вынуждены будем признать, что нам такого еще никогда не встречалось. Она построена как настоящая обвинительная речь. Это произведение ораторского искусства, причем Некрасов использует буквально все приемы риторики (искусства красноречия). Начало его намеренно прозаично по своей описательной интонации: «Вот парадный подъезд…», что отсылает нас скорее к реалистическому жанру очерка. Тем более что этот парадный подъезд действительно существовал и был виден Некрасову из окон его квартиры, служившей одновременно и редакцией журнала «Современник». Но с первых строк становится понятно, что Некрасову важен не столько сам подъезд, сколько приходящие к нему люди, которые изображаются резко сатирически:

Одержимый холопским недугом,

Целый город с каким - то испугом

Подъезжает к заветным дверям;

Записав свое имя и званье,

Разъезжаются гости домой,

Так глубоко довольны собой,

Что подумаешь - в том их призванье!

Таким образом, Некрасов делает широкое обобщение: «целый город» «подъезжает к заветным дверям». Парадный подъезд предстает перед нам как символ мира богачей и власть имущих, перед которыми раболепно пресмыкается вся столица. Кстати, дом и подъезд, описываемые Некрасовым, принадлежали графу Чернышову, заслужившему дурную славу в обществе тем, что возглавлял следственную комиссию по делам декабристов, причем вынес строгий обвинительный приговор своему родственнику, рассчитывая завладеть оставшимся после него имуществом. Намеки на то, что это лицо одиозное (то есть всем ненавистное), позже появятся в стихе («Втихомолку проклятый отчизною, возвеличенный громкой хвалой»).

В качестве антитезы тут же рисуется и бедная часть города:

А в обычные дни этот пышный подъезд

Осаждают убогие лица:

Прожектеры, искатели мест,

И преклонный старик, и вдовица.

Далее Некрасов переходит к изложению конкретного эпизода: «Раз я видел, сюда мужики подошли, деревенские русские люди…». Последние два эпитета кажутся на первый взгляд избыточными: и так ясно, что раз мужики, то значит – из русской деревни. Но тем самым Некрасов расширяет свое обобщение: получается, что в лице этих мужиков к подъезду подходит с мольбой о помощи и справедливости вся крестьянская Россия. В облике мужиков и их поведении подчеркиваются христианские черты: нищета, незлобивость, смирение, незлобивость. Они называются «пилигримами», подобно странникам по святым местам, «загорелые лица и руки» заставляют вспомнить о жарком солнце Иерусалима и пустынь, куда удалялись святые отшельники («И пошли они, солнцем палимы»). «Крест на шее и кровь на ногах» говорят об их мученической доле. Прежде чем подойти к подъезду, они «помолились на церковь». Они молят впустить их «с выраженьем надежды и муки», а когда им отказывают, то уходят «с непокрытыми головами», «повторяя: "Суди его бог!"». В христианском понимании, под видом каждого нищего к человеку приходит и стучится в дверь сам Христос: «Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною» (Откр. 3.20). Некрасов таким образом хочет воззвать к христианским чувствам читателей и пробудить в их сердцах жалость к несчастным мужикам.

Во второй части поэт резко меняет тон и обращается с гневными обвинениями к «владельцу роскошных палат»:

Ты, считающий жизнью завидною

Упоение лестью бесстыдною,

Волокитство, обжорство, игру,

Пробудись! Есть еще наслаждение:

Вороти их! в тебе их спасение!

Но счастливые глухи к добру...

Чтобы еще больше устыдить сановника, поэт-обличитель расписывает удовольствия и роскошь его жизни, рисуя картины Сицилии, излюбленного лечебного курорта в Европе того времени, где придет к концу его «вечным праздником быстро бегущая» жизнь:

Безмятежней аркадской идиллии

Закатятся преклонные дни:

Под пленительным небом Сицилии,

В благовонной древесной тени,

Созерцая, как солнце пурпурное

Погружается в море лазурное,

Полосами его золотя, -

Убаюканный ласковым пением

Средиземной волны, - как дитя

Ты уснешь…

Так Некрасов неожиданно прибегает к жанру идиллии[iv], которую ничто не предвещало в этом стихотворении, рисуя прекрасный средиземноморский пейзаж. Появляется романтические эпитеты: «пленительный», «ласковый», «благовонный», «пурпурный», «лазурный». Содержанию соответствует и особая ритмика: Некрасов сочетает мужские и дактилические рифмы[v], а иногда дополнительно использует интонационные переносы, деля одно предложение между двумя строками: «Полосами его золотя, ― Убаюканный ласковым пением ― Средиземной волны, – как дитя ― Ты уснешь…», укачивая нас на волнах поэтической мелодии, словно на волнах теплого моря. Однако эта красота убийственна для богача – в прямом смысле слова, ибо речь идет о его смерти на фоне столь прекрасной декорации:

Ты уснешь… окружен попечением

Дорогой и любимой семьи

(Ждущей смерти твоей с нетерпением);

<...> И сойдешь ты в могилу... герой,

Втихомолку проклятый отчизною,

Возвеличенный громкой хвалой!..

Наконец поэт покидает вниманием богача и обращается уже не к нему, а к читателям, как бы убедившись в том, что до его сердца все равно не достучаться: «Впрочем, что ж мы такую особу Беспокоим для мелких людей?» и принимает тон продажного журналиста, привыкшего скрывать проблемы и язвы общества и писать о них снисходительно-уничижающе:

… Еще веселей

В чем-нибудь приискать утешенье...

Не беда, что потерпит мужик:

Так ведущее нас провиденье

Указало... да он же привык!

Говоря уже от себя, Некрасов скорбным и сочувственным тоном рисует перспективу подлинных тягот и обид ушедших ни с чем мужиков, которая разворачивается в эпическую картину народных страданий. Стих приобретает размеренное, величавое движение протяжной народной песни. Былое певучее чередование дактилических и мужских рифм заменяется на чередование мужских и женских, отчего стих приобретает твердость и как бы "наливается силой". Но «сила» эта неотделима от непосильного страдания: ключевым мотивом и общей интонацией песни становится стон:

… Родная земля!

Назови мне такую обитель,

Я такого угла не видал,

Где бы сеятель твой и хранитель,

Где бы русский мужик не стонал?

Стонет он по полям, по дорогам,

Стонет он по тюрьмам, по острогам,

В рудниках, на железной цепи;

Стонет он под овином, под стогом,

Под телегой, ночуя в степи;

Стонет в собственном бедном домишке,

Свету божьего солнца не рад;

Стонет в каждом глухом городишке,

У подъезда судов и палат.

Глагол «стонет» вновь и вновь звучит в начале нескольких строк (то есть выступает в качестве анафоры), более того, составляющие его звуки повторяются, «отдаются эхом» в соседних словах («стонет он… по острогам… под стогом). Складывается ощущение, будто во всех уголках страны неумолчно слышится один и тот же скорбный плач. Мужик, настолько униженный и бесправный, предстает как «сеятель и хранитель», созидательная основа жизни всей земли русской. О нем говорится в единственном числе, условно обозначающем множество – весь русский народ (такой прием – единственное число вместо множественного – тоже является риторическим и называется синекдохой). Наконец, живым воплощением народных страданий становятся в некрасовской лирике бурлаки, чей стон разносится над всей русской землей, разливаясь «великою скорбью народной». Некрасов обращается к Волге, делая ее одновременно символом земли русской, русской народной стихии и в то же самое время народных страданий:

Выдь на Волгу: чей стон раздается

Над великою русской рекой?

<...> Волга! Волга!.. Весной многоводной

Ты не так заливаешь поля,

Как великою скорбью народной

Переполнилась наша земля…

Слово «стон» повторяется многократно, до утрирования, и разрастается до всеобъемлющего понятия: стон отдается по всей Волге – «великой русской реке», характеризует всю жизнь русского народа. И поэт задает последний вопрос, который повисает в воздухе, о смысле этого стона, о судьбе русского народа, а соответственно и всей России.

Где народ, там и стон... Эх, сердечный!

Что же значит твой стон бесконечный?

Ты проснешься ль, исполненный сил,

Иль, судеб повинуясь закону,

Все, что мог, ты уже совершил, -

Создал песню, подобную стону,

И духовно навеки почил?..

Этот вопрос может показаться риторическим, может показаться чрезмерно политизированным (как призыв к немедленному восстанию), но из нашей временной перспективы мы можем только констатировать, что он действительно всегда остается актуальным, что удивительное смирение «терпеньем изумляющего народа», способность вынести немыслимые страдания в самом деле является его сущностной чертой, не раз оказывающейся как спасительной, так и тормозящей развитие общества и обрекающей его на апатию, распад и анархию.

Итак, от изображения некоего парадного подъезда стихотворение разрастается до широты волжских просторов, всей России и ее вечных вопросов. Теперь мы можем определить жанр этого стихотворения как памфлет. Это журнальны