ТОП 20 статей сайта

 • Сочинения по литературе
 • Филология - рефераты
 • Преподавание литературы
 • Преподавание русского языка

Вы просматриваете сокращённую версию работы.
Чтобы просмотреть материал полностью, нажмите:

 НАЙТИ НА САЙТЕ:


   Рекомендуем посетить






























































Сочинения по литературе и русскому языку

Статья: Персонажи «Мертвых душ» в творческом восприятии А.Ремизова

Добавлено: 2021.08.12
Просмотров: 11

Ничипоров И. Б.

Книга А.М.Ремизова «Огонь вещей» (1954) являет одну из вершин художественной эссеистики Серебряного века и обращена к постижению сновидческих глубин в мироощущении творцов и персонажей классической литературы. Это действительно «уникальное «гипнологическое» исследование русской литературы»[i], где наблюдаются «борьба с «дневным» (бодрственным) сознанием, возникновение образа человека в произведении через язык, систему знаков, наконец, скитания разрозненных персонажей… в поисках автора, их объединяющего и объясняющего»[ii].

Фигура Гоголя – ключевая, основополагающая в произведении: ее осмысление предшествует исследованию художественных миров не только Тургенева, Достоевского, но даже и Пушкина, ибо, по убеждению автора, «с Пушкина все начинается, а пошло от Гоголя»[iii].

Общий подход к пониманию созданной Гоголем художественной реальности обусловлен у Ремизова восприятием всего творчества писателя как «ряда сновидений с пробуждениями», поскольку «всякое творчество воспроизводит память; память раскрывается во сне». Его творческая эволюция видится здесь в качестве «перехода в другой глубокий круг сновидений… в другие потайные круги своего заповедного судьбой сна», как прорыв к познанию «реальности неосязаемого мира».

Главным путем претворения авторского «я» в художественном тексте становится, по Ремизову, персонажный мир произведения, объективирующий субъективные глубины творческой индивидуальности и являющийся не «описанием кого-то, а непрямой формой исповеди: пишут только о себе с себя». Историко-литературное обоснование этой интуиции уже с самого начала выводит Ремизова к интерпретации образов героев гоголевской поэмы: «Гоголь в каждом своем сне воплощается в человека, и венец его воплощений: Павел Иванович Чичиков – край человеческого его нечеловеческой природы». Далее проникновение в загадки персонажей «Мертвых душ» станет одним из смысловых центров и лейтмотивов всего «гоголевского» сюжета книги.

Исходный посыл при рассмотрении центральных героев поэмы заключен Ремизовым в их оригинальной группировке по принципу двух «троек». «Воздушную» тройку образуют Ноздрев, Чичиков, Манилов, а тройку «хозяйственную» – Коробочка, Плюшкин и Собакевич.

«Хозяйственная» тройка объединяет героев-хозяев и в целом раскрывается Ремизовым достаточно эскизно. Вступая в диалог с образным миром Гоголя, эссеист выстраивает собственный, уже вторичный ассоциативный ряд, основанный на триединстве «паутины, берлоги, гнезда», ибо Коробочка предстает существом «птичьей породы», Плюшкин в обличии «паука», Собакевич – «медведя». Зловещий образ того, как «хозяйственная» тройка «мчится в пропасть», подкрепляется глубоким постижением трагедии Плюшкина, которая из бытовой, психологической плоскости переводится в сферу мистическую. Пресловутые плюшкинские «вещи» восприняты Ремизовым как одушевленные субстанции, инварианты человеческого «я», проходящие через сокрытые от поверхностного взгляда циклы существования и обреченные, подобно всякой земной материи, на конечный распад и «сгорание». Именно этот «огонь вещей» составляет в логике ремизовских построений сущностную подоплеку как личной, так и семейной драмы персонажа: «И вещи – вещи растут по часам – стали разрушаться. И не потому, что умерла говорливая жена и убежала дочь с штабс-ротмистом, для хозяина семья вещи, а семья за вещами. Наступил конечный срок росту вещам, почему? А стало быть, час наступил, и началось распадение в пыль. Вещи сгорели. Хозяин на пожарище… Так кончается всякое хозяйство: пожар возникает из самой природы вещей, поджигателей не было, и не будет».

Особенно подробно исследованы Ремизовым персонажи из первой – «воздушной» – тройки, подчас в утрированном виде воплощающие грани душевных, умственных исканий человеческого «я»: желание «совершенства» (Ноздрев) – «полнота жизни» (Чичиков) – «чистая мысль» (Манилов). Общее соотношение между внутренними мирами данных персонажей сопряжено с пониманием Манилова и Ноздрева как героев, которые олицетворяют порыв человеческой души к абсолюту: «природная чистота мысли и чистое сердце» у первого и выражаемый обилием гипербол «необузданный задор совершенства» у второго. Срединное положение в этой тройке занимает Чичиков как «средний нормальный человек… прогнанный Богом из рая Адам», что неизбывно балансирует между исходящим от фрака «отблеском адского пламени» и «вдохновенной мыслью о воскрешении мертвых». Уже на стадии предварительных характеристик героев ремизовский текст генерирует мощную энергию неожиданных ассоциативных сцеплений («тройка-взблеск и осияние грунтовых потемков жизни»), ложащихся в основу пространно-замысловатых, местами созвучных интонации неторопливого рассказывания синтаксических периодов: «Но Манилов – с природною чистотою мысли и чистым сердцем – Чичиков выкрутится – Манилов кончит плохо… Тоже и Ноздрев – незавидный конец: его необузданный задор совершенства – гиперболы – непременно свернут себе шею…».

Детализированный портрет Ноздрева создается в ряде главок с выразительными названиями («Мордаш», «Субтильный суперфлю», «Пули льет» и др.) и построен у Ремизова на оригинальном совмещении элементов «объективного» изображения и комментирования черт характера; монтажа речевых самовыражений героя, толкующего о «подлецах», «скрягах», «дряни», «мошенниках», и занимающей первостепенное место «исповеди» самого персонажа, которая берет свое начало в недрах прапамяти, мифологизированных представлений о собственном происхождении: «Так мне и осталось на всю жизнь: всякую дрянь пощупать рукой, да еще и понюхай. За то и окрестили меня Ноздрев». Подобная намеренная субъективация повествования вводит книгу Ремизова в общий контекст модернистской критики Серебряного века и ассоциируется, в частности, с творческими экспериментами И.Анненского, увенчавшего статью «Юмор Лермонтова» выразительным философским монологом «от лица» Печорина[iv].

Подмечая яркость мировосприятия персонажа («Мир его цветной…»), Ремизов конструирует миф о глубинном антиномизме Ноздрева, падшая натура которого «одержима демоном совершенства с замысловатым именем субтильный суперфлю» и жаждет через бичевание окружающих («один из всех понял» мелочность души), через панибратское обращение с первым встречным отыскать незамутненное совершенство и всецело довериться ему: «Я с нескольких слов перехожу на ты: я поверил! – я хочу совершенства не только в вещах, но и в человеке… Его надо только приласкать, и он пойдет за вами, хотя на край света… Он дрянь при всем своем желании совершенства. Он это хорошо знает и скажет себе тайно, но слышать от другого про себя «дрянь» ему невыносимо, готов кусаться». Средством обнаружения этой тайной уязвленности человеческой души становится, по Ремизову, сновидение героя, к которому автор эссе возвращается дважды, подбирая таким образом ключ к пониманию данного характера. Сон Ноздрева о том, как он был высечен кутилами Поцелуевым и Кувшинниковым – теми «единственными, с кем считается Ноздрев», трактуется здесь как ирония Провидения над неуемной «защитой своей мечты суперфлю», как тайное предзнаменование неотвратимого возмездия: «Ведьмы-блохи напустились на благовоспитанные части тела Ноздрева слепо – судьбой, чтоб вызвать этот вещий и карающий сон».

Главки «Хер-сонский помещик», «Мышь», «Воскрешение мертвых» и др. обращены к постижению образа Чичикова, определенный универсализм которого Ремизов отмечает едва ли не в самом начале, вглядываясь во внутреннюю форму этой фамилии: «Все мы Чичиковы – цветы земли («чичек» по-турецки «цветок») – кому же из нас не охота жить по-человечески… Ведь это мой и ваш задор – Чичиков».

Как и в случае с Ноздревым, чрезвычайно весомой оказывается в этой части эссе тенденция к мифопоэтической интерпретации гоголевского текста, к «вторичной» мифологизации как характера героя, так и обстоятельств его жизненного пути, которые подчас «расшифровываются» посредством обращения к области сновидений. Припоминание того, что накануне приезда Чичикова Коробочке «приснился черт», служит импульсом к распознаванию мистической подосновы этой фигуры, видению того, как «в «Мертвых душах» Гоголь продолжает легенду «Красной свитки»: черт за какое-то доброе дело был выгнан из пекла на землю».

«Объективно-биографическому» повествованию о Чичикове у Ремизова неслучайно предшествуют фрагменты, где рассказ вновь выстраивается от имени самого героя, что способствует обогащению образного ряда, приоткрывает сложную динамику отношений персонажа не только с породившим его автором, но и с читателем; предвосхищает магистральный вектор личностного развития Чичикова: «Моя опрятность сквозная… Гоголь называет меня подлецом… Мне нечего гоняться за правдой, как за мясистой белугой… Что вы на меня так взъелись?.. Мертвые – мечта – осязательно войдут в круг моей жизни».

В ходе «прочтения» биографии героя фокус авторского зрения смещается с событийной канвы на внешне малозначащие предметные подробности, которые подвергаются символизации, расширительному толкованию и образуют стержень этого жизненного пути. Так, экспозиционным в главе «Подполье» становится мотив пробежавшей мыши («Жизнь его начинается с мыши, мышь толкнула его мысль»), из которого первоначально рождается изображение познанной героем с детства бытовой неустроенности («пробегала мышь на водопой»), а позднее – разрастается целостный символический сюжет. Усилия Чичикова по дрессировке мыши, явившие «удавшийся опыт над приручением неприручаемого», проецируются на коллизии его последующих жизненных встреч и отношений с учителем, различного рода начальниками, которые п