ТОП 20 статей сайта

 • Сочинения по литературе
 • Филология - рефераты
 • Преподавание литературы
 • Преподавание русского языка

Вы просматриваете сокращённую версию работы.
Чтобы просмотреть материал полностью, нажмите:

 НАЙТИ НА САЙТЕ:


   Рекомендуем посетить






























































Сочинения по литературе и русскому языку

Статья: Осанна в горниле сомнений

Добавлено: 2019.01.04
Просмотров: 54

Захаров В. Н.

"Братья Карамазовы" — самый знаменитый роман мировой литературы.

Вряд ли кто из первых читателей, да и сам автор, предвидел такую славу незавершенному роману, первому из задуманной дилогии "жизнеописания" Алеши Карамазова.

Давно признано, что Карамазовы — образ России, или как слишком откровенно признавался в подготовительных материалах к роману прокурор (и это осталось в черновиках): "для меня семейство Карамазовых представляется как бы какой-то картиной, в которой в уменьшенном микроскопически, пожалуй, виде (ибо наше отечество велико и необъятно) изображает<ся> многое, что похоже на всё, на целое, на всю Россию, пожалуй".

Митя резко заявляет Ракитину: "Карамазовы не подлецы, а философы, потому что все настоящие русские люди философы, а ты хоть и учился, а не философ, ты смерд". Сократические беседы составляют творческую стихию романа. Их формула — "за и против".

Философы в романе — все Карамазовы, в том числе и "контраверза" Смердяков.

Федор Павлович пристрастно спрашивает собеседников "за коньячком", есть ли Бог. Иван твердо отвечает: нет. Алеша не менее твердо говорит: Бог есть. Федор Павлович задумался и решил, что "вероятнее" прав Иван, который, в свою очередь, в трактире "Столичный город" винится Алеше: "Я вчера за обедом у старика тебя этим нарочно дразнил и видел, как у тебя разгорелись глазки". В дебатах "за коньячком" Алексей непреклонен, но и он в духовном смятении признается Лизе накануне этой встречи с братом Иваном: "А я в Бога–то вот может–быть и не верую". — "Вы не веруете, чтò с вами? — тихо и осторожно проговорила Lise. Но Алеша не ответил на это. Было тут, в этих слишком внезапных словах его нечто слишком таинственное и слишком субъективное, может–быть и ему самому неясное, но уже несомненно его мучившее".

Сомнения и поиск истины составляют художественную стихию, в которой мятутся герои романа. В парадоксальном соприкосновении и сопряжении противоположностей предстает трагедия случайного и в то же время типичного семейства Карамазовых, в котором вызрела идея отцеубийства.

Федор Павлович неблагообразен, неприятен, бесчестен и корыстен. Он одержим сладострастием до сластобесия. Шут и плут, он олицетворяет предельную степень падения человека. Он жаден, но и деньги нужны ему, чтобы "еще лет двадцать на линии мущины состоять", чтобы покупать любовь женщин, когда "поган стану". На своих детей он смотрит как на обузу, конфликтует с ними в имущественных спорах. Смерти отца желают братья Дмитрий и Иван, справедливо полагающие, что тот обокрал их во время опеки над наследством.

"Отцеубийство" и происходит, но убивает не тот, кто грозил убить. Осуждение Мити — ошибка следствия и суда. Убил Смердяков, незаконный сын Федора Павловича и городской юродивой Лизаветы Смердящей, над которой тот некогда надругался.

Алеша Карамазов — главный герой романа. Его роль достаточно откровенно определена в предисловии: "...это пожалуй и деятель, но деятель неопределенный, невыяснившийся", "это человек странный, даже чудак", но "не только чудак "не всегда" частность и обособление, а напротив бывает так, что он–то пожалуй и носит в себе иной раз сердцевину целого, а остальные люди его эпохи — все, каким-нибудь наплывным ветром, на время почему-то от него оторвались...".

В романе Достоевский вернулся к идее создания образа положительно прекрасного человека. Герой романа не случайно назван Алексеем. Так он наречен в честь любимого русским народом святого — Алексея человека Божия. Свет его имени проявляется в характере героя, в его отношениях с другими героями романа. Устами одного из героев романа автор дает Алексею Карамазову такую замечательную характеристику: "Петр Александрович Миусов, человек насчет денег и буржуазной честности весьма щекотливый, раз, впоследствии, приглядевшись к Алексею, произнес о нем следующий афоризм: "Вот может-быть единственный человек в мире которого оставьте вы вдруг одного и без денег на площади незнакомого в миллион жителей города, и он ни за чтò не погибнет и не умрет с голоду и холоду, потому что его мигом накормят, мигом пристроят, а если не пристроят, то он сам мигом пристроится и это не будет стоить ему никаких усилий и никакого унижения, а пристроившему никакой тягости, а даже может-быть напротив почтут за удовольствие"".

Роль Алексея Карамазова в романе, безусловно, самостоятельна, но в идейном плане он — ученик старца Зосимы; жизненная программа "раннего человеколюбца" Алеши исполняет его завет "деятельной любви", которым нельзя доказать, но возможно убедиться в существовании Бога: "Постарайтесь любить ваших ближних деятельно и неустанно, — наставляет старец "маловерную даму". — По мере того как будете преуспевать в любви, будете убеждаться и в бытии Бога, и в бессмертии души вашей. Если же дойдете до полного самоотвержения в любви к ближнему, тогда уж несомненно уверуете, и никакое сомнение даже и не возможет зайти в вашу душу. Это испытано, это точно". Кем испытано, ясно без лишних объяснений — самим говорящим.

Перу Алексея Карамазова принадлежит одна из трех глав книги "Русский инок" — извлечение "Из бесед и поучений старца Зосимы", это и его духовный опыт.

Знаменательна в эпилоге речь Алеши "у камня", возле которого хотели похоронить, но не похоронили Илюшу Снегирева. Алеша открывает мальчикам свою правду: "Знайте же что ничего нет выше, и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное еще из детства, из родительского дома. Вам много говорят про воспитание ваше, а вот какое-нибудь этакое прекрасное, святое воспоминание сохраненное с детства, может-быть самое лучшее воспитание и есть. Если много набрать таких воспоминаний с собою в жизнь, то спасен человек на всю жизнь". И Алеша просит мальчиков запомнить это мгновение, друг друга, вечно помнить Илюшу — того, "кто нас соединил в этом добром хорошем чувстве". Заключают его речь проникновеные слова: "Как хороша жизнь когда что-нибудь сделаешь хорошее и правдивое!"

Алексей Карамазов умеет выслушать и понять собеседника, он сострадает, проявляет участие, помогает другим людям. Он дарит им счастье, любовь, радость. Он следует евангельским заповедям, но не всегда. Как и другие братья, он не идеален, он — живой человек. Иначе и не могло быть: един Бог без греха. Праведник свят настолько, насколько сознает свой грех.

Свой гимн жизни, человеку и Богу у Дмитрия. В "Исповеди горячего сердца" он славит "высшее" в человеке. Сознание идеала дает ему надежду "воспрять" "из низости душою". В своих "мытарствах" он видит "пророческий" сон о плачущем "дитё", который воскресил в нем "нового человека". Накануне суда он обещает Алеше запеть из каторжных "недр земли трагический гимн Богу, у которого радость".

Из всех идей наиболее обстоятельно в романе представлены "идеи" Ивана Карамазова и старца Зосимы. Это два антипода, два полюса романа. Старец Зосима завершает свое "дело" на земле. Его слово — слово уходящего, благословляющего, наставляющего. Он учит христианским заповедям и любви к земле и к звездному небу, к природе, деятельной любви к человеку — всему, что приносит радость бытия. Он призывает стать "ответчиком за весь грех людской". Учение и поучения старца Зосимы раскрыты в диалогическом общении его с "верующими бабами" и "маловерной дамой", "старым шутом" и "братьями Карамазовыми", с монахами во время "неуместного собрания", в монологической обработке бесед и поучений старца, исполненной Алексеем Карамазовым по житийным канонам.

Слово старца Зосимы стремится к ясности и учительной определенности. Их нет в слове Ивана. "Иван — загадка", — говорит Алеша. "Брат Иван <...> таит идею. Брат Иван сфинкс и молчит, всё молчит. А меня Бог мучит. Одно только это и мучит. <...> У Ивана Бога нет. У него идея. Не в моих размерах. Но он молчит", — вторит ему много позже Митя. Так выглядит идея Ивана Карамазова в начале и в конце романа. Она неизменна в своей неопределенности. Слово Ивана лишено завершенности. Во время "неуместного собрания" старец Зосима проницательно угадал путаный образ мыслей молодого философа: "Идея эта еще не решена в вашем сердце и мучает его. Но и мученик любит иногда забавляться своим отчаянием, как бы тоже от отчаяния. Пока с отчаяния и вы забавляетесь — и журнальными статьями, и светскими спорами, сами не веруя своей диалектике и с болью сердца усмехаясь ей про себя..." Иван многое "не решил в своем сердце". Он мыслит парадоксами: отрицает Бога и создает теорию "новой морали", которая по-разному выглядит в дебатах во время "неуместного собрания", во время "бунта" и во время "кошмара" Ивана Федоровича; допускает существование Бога, но не принимает "мир Божий": перед ним и Бог виноват. Сколько еще могло быть подобных силлогизмов у Ивана, сказать трудно: Иван "молчит".

Идею Ивана иногда упрощают, трактуя в двух словах: "всё позволено". В "Дневнике писателя" у Достоевского есть меткая фраза: "Идея попала на улицу и приняла самый уличный вид". Эта характеристика в полной мере относится и к подобной интерпретации идеи Ивана Карамазова. В первый раз ее излагает Миусов во время "неуместного собрания", уличая Ивана в "характернейшем анекдоте", так передавая его слова: "...уничтожьте в человечестве веру в свое бессмертие, в нем тотчас же иссякнет не только любовь, но и всякая живая сила чтобы продолжать мировую жизнь. Мало того: тогда ничего уже не будет безнравственного, всё будет позволено, даже антропофагия. Но и этого мало: он закончил утверждением что для каждого частного лица, например как бы мы теперь, не верующего ни в Бога ни в бессмертие свое, нравственный закон природы должен немедленно измениться в полную противоположность прежнему, религиозному, и что эгоизм даже до злодейства не только должен быть дозволен человеку, но даже признан необходимым, самым разумным и чуть ли не благороднейшим исходом в его положении". Иван эту мысль подтвердил, но выразил ее условно и более лаконично: "Нет добродетели, если нет бессмертия". Ракитин после "неуместного собрания" завистливо негодует: "А слышал давеча его глупую теорию: "Нет бессмертия души, так нет и добродетели, значит, всё позволено" (А братец-то Митенька, кстати, помнишь, как крикнул: "Запомню!"). Соблаз