Статья: «Евгений Онегин» роман А. С. Пушкина (По материалам 6-го издания: М., 2005) Глава восьмая – Отрывки из путешествия Онегина

Н.Л. Бродский

Fare thee well, and if for ever,

Still for ever fare thee well.

Byron

Эпиграф: "Прощай — и если навсегда, то навсегда прощай" — начало стихотворения Байрона из цикла "Стихи о разводе", 1816 г. (указание Г. О. Винокура).

Эпиграф может быть понят трояко. Поэт говорит "прости" Онегину и Татьяне (см. L строфу); Татьяна посылает прощальный привет Онегину (продолжение в стихотворении Байрона: "даже если ты не простишь меня, мое сердце никогда не будет восставать против тебя"); Онегин этими словами шлет последний привет любимой.

I

В те дни, когда в садах Лицея

Я безмятежно расцветал….

Пушкин поступил в Царскосельский лицей в 1811 г. и окончил это учебное заведение в 1817 г. В вариантах было рассыпано множество подробностей, рисующих жизнь поэта в лицее, из них в окончательный текст попали немногие (см. приложения к роману).

Читал охотно Апулея,

А Цицерона не читал.

В рукописи это двустишие было в другой редакции:

Читал охотно Елисея,

А Цицерона проклинал.

или:

Читал украдкой Апулея,

А над [Виргилием] [уроками] зевал

Юноша Пушкин "забывал латинский класс для ... проказ", предпочитая Цицерону, красноречивому оратору Рима и образцовому прозаику, русского автора бурлескной поэмы с пародийным изображением классического Олимпа, с грубоватыми бытовыми сценками, с сочным просторечьем. В. Майков, автор "Елисея", нравился поэту и позже реалистическими описаниями, вызывавшими здоровый смех.

А п у л е й — римский поэт II в н. э., автор романа "Золотой осел", возбуждал воображение пылкого лицеиста мифологическими эпизодами (например, мифом об Амуре и Психее).

В те дни в таинственных долинах,

Весной, при кликах лебединых,

Близ вод, сиявших в тишине,

Являться муза стала мне.

Моя студенческая келья

Вдруг озарилась: муза в ней

Открыла мир младых затей,

Воспела детские веселья,

И славу нашей старины,

И сердца трепетные сны.

Пушкин в лицее стал поэтом; лицеистом стал печататься: первое его печатное стихотворение "К другу стихотворцу" появилось в "Вестнике Европы" 1814 г., № 13. Перечень тематики лицейских стихотворений, данный поэтом в конце 1-й строфы, если не охватывает полностью всего содержания ранней лирики, то всё же вскрывает характерные для нее мотивы: эпикурейские ("младые затеи"), патриотические ("слава нашей старины") и те, "где сердца трепетные сны" рисовали пестрый свиток настроений поэта, "невольника мечты младой".

II

Успех нас первый окрылил;

Старик Державин нас заметил

И, в гроб сходя, благословил.

Лицейские товарищи Пушкина быстро почувствовали будущую литературную славу его: Дельвиг говорил о нём в 1815 г.:

Пушкин! Он и в лесах не укроется;

Лира выдаст его громким пением,

И от смертных восхитит бессмертного

Аполлон на Олимп торжествующий.

На всю жизнь Пушкин сохранил воспоминание о лицейском экзамене 8 января 1815 г., когда в присутствии Державина он прочитал свое стихотворение "Воспоминания в Царском Селе". Об этом чтении сохранился рассказ И.И. Пущина (лицейского товарища поэта): "Державин державным своим благословением увенчал юного поэта. Мы все, друзья-товарищи его, гордились этим торжеством. Пушкин тогда читал свои "Воспоминания в Царском Селе". В этих великолепных стихах затронуто все живое для русского сердца. Читал Пушкин с необыкновенным оживлением. Слушая знакомые стихи, мороз по коже пробегал у меня. Когда же патриарх наших певцов, в восторге, со слезами на глазах, бросился целовать поэта и осенил кудрявую его голову, — мы все, под каким-то неведомым влиянием, благоговейно молчали. Хотели сами обнять нашего певца, — его уж не было, он убежал!" (И. Пущин. Записки о Пушкине.)

Сам Пушкин впервые рассказал об этом эпизоде в 1817 г. ("К Жуковскому").

Мне жребий вынул Феб — и лира мой удел…

И славный старец наш, царей певец избранный,

Крылатым Гением и Грацией венчанный,

В слезах обнял меня дрожащею рукой

И счастье мне предрек, незнаемое мной.

Любопытен позднейший рассказ Пушкина о том же эпизоде: "Державина видел я только однажды в жизни, но никогда того не позабуду. Это было в 1815 году, на публичном экзамене в Лицее. Как узнали мы, что Державин будет к нам, все мы взволновались. Дельвиг вышел на лестницу, чтоб дождаться его и поцеловать ему руку, руку, написавшую "Водопад". Державин приехал. Он вошел в сени, и Дельвиг услышал, как он спросил у швейцара: "где, братец, здесь нужник?" Этот прозаический вопрос разочаровал Дельвига, который отменил свое намерение и возвратился в залу. Дельвиг это рассказывал мне с удивительным простодушием и веселостию. Державин был очень стар. Он был в мундире и в плисовых сапогах. Экзамен наш очень его утомил: он сидел, подперши голову рукою: лицо его было бессмысленно, глаза мутны, губы отвислы; портрет его, где представлен он в колпаке и халате, очень похож. Он дремал до тех пор, пока не начался экзамен по русской словесности. Тут он оживился, глаза заблистали; он преобразился весь. Разумеется, читаны были его стихи, разбирались его стихи, поминутно хвалили его стихи. Он слушал с живостью необыкновенной. Наконец, вызвали меня. Я прочёл мои "Воспоминания в Царском Селе", стоя в двух шагах от Державина. Я не в силах описать состояние души моей: когда я дошёл до стиха, где упоминаю имя Державина, голос мой отроческий зазвенел, а сердце мое забилось с упоительным восторгом… Не помню, как я кончил свое чтение; не помню, куда убежал. Державин был в восхищении; он меня требовал, хотел меня обнять... Меня искали, но не нашли..."

В рукописи вторая строфа оканчивалась воспоминанием поэта о И.И. Дмитриеве, П.М. Карамзине и В.А. Жуковском:

И Дмитрев не был наш хулитель;

И быта русского хранитель,

Скрижаль оставя, нам внимал

И музу робкую ласкал.

И ты, глубоко вдохновенный,

Всего прекрасного певец,

Ты, идол девственных сердец,

Не ты ль, пристрастьем увлеченный,

Не ты ль мне руку подавал

И к славе чистой призывал1.

III

...Я музу резвую привел

На шум пиров и буйных споров,

Грозы полуночных дозоров2:

И к ним в безумные пиры

Она несла свои дары

И как вакханочка резвилась,

За чашей пела для гостей,

И молодежь минувших дней

За нею буйно волочилась,

А я гордился меж друзей

Подругой ветреной моей.

В этой строфе ярко характеризуется пушкинская муза-"вакха-ночка" лицейской и в особенности послелицейской поры (1817-1820).

<…>

IV-VI

В этих строфах поэт продолжает рисовать свой жизненный путь: ссылка на юг, путешествие по Кавказу, Крыму ("брега Тавриды"), Бессарабия ("в глуши Молдавии печальной"), уездная, провинциальная глушь, столичная жизнь — везде за ним образ его музы, меняющей свой облик: то Ленора (героиня романтической баллады Бюргера) периода "Кавказского пленника", то "ласковая" дева гурзуфского периода (стихотворения "Нереида", "Редеет облаков летучая гряда" и др.), то одичавшая среди шатров "племен бродящих" ("Цыганы"), то барышня уездная "с печальной думою в очах, с французской книжкою в руках", то "впервые" показавшаяся на "светском рауте". В V строфе есть замечательные строки, которыми Пушкин намекал, что тематика его творчества могла бы стать иной, если б не события, изменившие его жизнь, повернувшие общественную жизнь страны на другую дорогу. Муза поэта в "глуши Молдавии печальной"

...позабыла речь богов

Для скудных странных языков,

Для песен степи, ей любезной...

В беловой рукописи читаем:

Для странных новых языков,

Для писем вольности любезной…

Для пенья степи ей любезной…

<...>

VII-XII

Но это кто в толпе избранной

Стоит безмолвный и туманный?

Для всех он кажется чужим.

Ср. в беловой рукописи:

Кто там, меж ними в отдаленьи,

Kак нечто лишнее, стоит?

Ни с кем он, мнится, не в сношеньи,

Почти ни с кем не говорит3.

[Меж молодых аристократов]

[Между налетных дипломатов]4

Везде он кажется чужим.

Обрисованное в этой строфе положение Онегина в свете совершенно не похоже на то, каким он является там в годы ранней молодости. Прошло немного лет, но он уже ни с кем не имеет связей, он — л и ш н и й, ч у ж о й.

Все тот же ль он иль усмирился?

Иль корчит так же чудака?..

..

По крайней мере мой совет:

Отстать от моды обветшалой.

Довольно он морочил свет…

(VIII строфа)

Пушкин, презиравший "молодых аристократов" и "напыщенных магнатов" николаевской реакции, взял под защиту Онегина, когда "благоразумные люди" в искреннем страдании Онегина увидели притворство, когда "самолюбивая ничтожность" стала неблагосклонно отзываться о нем.

Отметим особо: Н.Бродский явно толкует о восьмой главе как об отражении николаевского времени. Это противоречит принятой им хронологии романа, но по-своему убедительно. Еще один аргумент к переосмыслению времени действия в романе.- А.А.

Чем ныне явится? Мельмотом,

Космополитом, патриотом,

Гарольдом, квакером, ханжой,

Иль маской щегольнет иной?..

Большой свет ищет в Онегине различные маски: Мельмота, Демона. Мельмот — этот дух отрицания, иронии, неверия, демонизма — был близок охлажденным скептикам 20-х годов, Мельмотом называли А.Н. Раевского. См. в письме С. Г. Волконского к Пушкину от 18 октября 1824 г.: "Посылаю я вам письмо от Мельмота... Неправильно вы сказали о Мельмоте, что он в природе ничего не благословлял, прежде я был с Вами согласен, но по опыту знаю, что он имеет чувства дружбы — благородной и неизменной обстоятельствами".

Совершенно не разбираясь, тупые невежды приклеивали Онегину маску то Гарольда, то ханжи, квакера — религиозного сектанта из придворной среды Александра I. Рядом с кличкой космополита Онегину еще приписывают кличку патриота. Онегин не был ни квакером, ни ханжой, но начала Мельмота, Гарольда, всего того, что вело к отрицанию смысла жизни "посред
Notice: Undefined variable: print in /home/area7ru/literature.area7.ru/docs/index.php on line 599

Notice: Undefined offset: 1 in /home/area7ru/area7.ru/docs/linkmanager/links.php on line 21